Парижские строфы
Элла Крылова
Из ветхого рая струится лазурь, превращаясь в тень
под растопыренными перстами каштанов.
Майский добела раскалённый день
преломлён в хрустале фонтанов и ресторанов.

Зелёная Сена, успевшая стать моей
кровью, слюной для звучания местной кошачьей речи,
на груди — ожерельем опаловых фонарей;
и мосты, как пловчихи, широкоплечи.

Пресловутая башня выглядит издалека
фиолетовой литерой А, и Париж петитом
вкривь и вкось набирает рассеянная рука
времени, жующего с аппетитом

собственных чад, но не парадный лоск
серовато-жемчужных стен и чугунных кружев.
Что намечталось в юности — все сбылось,
золотое несходство с реальностью обнаружив.

Сядь на плетеный стул, пей свой caf’e au lait,
дай вертлявой цыганке полфранка, чтобы замолкла.
Это место, быть может, лучшее на земле,
и поэтому здесь не задержишься ты надолго:

отзывает тебя — своего самозванца-посла —
государство Беды в проступающих бурых пятнах.
И Сакре-Кёр, в синеве возносящая купола,
напоминает родимый пенёк в опятах.

Очевидец распада последней империи, что теперь
охать на площади, где некогда гильотина
бесперебойно работала? Сумма людских потерь —
прибыль истории. В сумку из дерматина

опусти пару булочек сладких и шагай наугад
по однообразно-прекрасным вышколенным кварталам,
ублажая ум просвещённый и пресыщенный взгляд.
Здесь находится дело цветным, картавым,

и сорокам, и горлицам. Рододендрон в цвету
символизирует только то, что пора настала
цвести рододендрону. Ни прокричав «ату!»,
ни прибегнув к посредству магического кристалла,

не прорваться сквозь здешний нормальный круговорот
здравого смысла и работящих будней
к метафизическим безднам, в которых запойно пьёт
населенье отчизны тем беспробудней,

чем возмездие ближе. Не метящее в ферзи
многолюбивое сердце снеси в медицинский утиль ты
иль — от восторга трепещущее — водрузи
на ажурные башни Святой Клотильды.